Статья / Психология / Психоанализ / Объяснения почерка
Объяснения почерка
Объяснения почерка
Психоанализ. Объяснения почерка
1. Подпись в чине артиллерийского капитана (1793.).
2. Подпись Наполеона-императора (1804 г.).
3. Подпись под прокламацией после победы при Аустерлице (1805 г.).
4. Подпись после сражения под Москвой (1812 г.).
5. Подпись при выступлении из России (1812 г.).
6. Подпись после битвы при Лейпциге (1813 г.).
7. Подпись на острове Св. Елены.
Что же до „графологии“ как таковой… Это слово неспроста хочется взять в кавычки: оно тянет за собой слишком много побочных смыслов.
Само слово „графология“ (возникшее в Европе в XIX веке) охватывает очень разнородную область явлений. Хотелось бы, конечно, предложить другое, которое наводило бы на более корректный подход к предмету: скажем, психологическая интерпретация почерков. Но дело в том, что „графология“ — именно в совокупности всех смыслов, включая и побочные, и даже обидные, — уже определённая культурная реальность. Все её смыслы возникли не без оснований, и с этим придётся считаться.
Конечно, графологии повезло в отечественной культуре куда меньше, чем, скажем, алхимии (которая удостоилась осмысления „как феномен средневековой культуры“). Зато гораздо больше, чем, например, астрологии: интерпретация почерков всё-таки не стала предметом повальной моды — это избавило её от вульгаризаций, а нас — от труда счищать смысловую накипь, которая от них могла бы образоваться. О ней можно хотя бы говорить более-менее спокойно и беспристрастно — а говорить есть о чём.
Почерк улавливает такие смыслы, средств для выявления которых в европейской культуре довольно немного. В основном все эти смыслы — как и неизбежно сопровождающие их чувства — мы, европейцы, видим „боковым“ зрением. Другого не позволяет исторически сложившаяся „оптика“.
Но и то, что доставляет нам „боковое“ зрение, входит в общую картину переживаемой реальности. Может быть, даже очень действенным компонентом.
Есть множество свидетельств тому, что это было замечено издавна. Их можно найти в художественной литературе — которая, несомненно, отражает в большей степени обыденное сознание (пусть в выпуклом, обострённом, даже преображённом виде), чем научные достижения. Так, у Гёте в „Избирательном средстве“, когда Оттилия переписывает бумаги Эдуарда, её почерк из любви уподобляется его почерку. За этим, конечно, стоит представление о почерке как о средстве вчувствования в человека. Есть масса свидетельств связывания манеры писать с личными качествами человека или с его социальным статусом. Сухово-Кобылин в „Свадьбе Кречинского“ говорит о „хамском“ почерке купца Щебиева; у Лескова упоминается „нещегольской“ почерк, каким будто бы „пишут на Руси неграмотные самоучки“; Тургенев в „Дыме“ называет „решительным“ почерк Ирины; он же описывает почерк Фета как „поэтически-безалаберный и кидающийся с пятого этажа“. Этому, безусловно, соответствует некоторое чувство человека через его графические движения, в котором, как и во всяком подобном чувстве, сам воспринимающий человек отражается ничуть не меньше — а то и больше, — чем тот, кого он воспринимает. Только объяснить себе такое чувство, указать на конкретные его источники в почерке человек может не всегда, да не всегда и старается.
В конце концов, нельзя ли предположить, что „графологи“ (как входящие в традицию, так и живущие вне её) — это те, у кого — в силу чего бы то ни было — хорошо развито это „боковое“ зрение?…
Почерк как таковой старше культурно значимого внимания к нему. Индивидуально-характерные движения существовали, по всей видимости, всегда, но возможности для достаточно полного их выражения в почерке в Европе сложились только к концу средневековья, когда с ростом грамотности и числа пишущих стало развиваться письмо бытовое, свободное от стилистических заданий. Монастыри перестали быть главными центрами выработки письма, и оно утратило ритуальный характер, сакральную значимость. Письменное дело стало переходить в руки наёмных переписчиков (например, студентов, которые этим зарабатывали), писавших достаточно вольно. Индивидуальность, таким образом, получила больше свободы для выражения в рукописной графике. В России появление возможностей вполне индивидуального почерка палеографы связывают с утверждением скорописи и относят к XVII веку. Первые же свидетельства внимания к почерку как к выражению личности, первые попытки предполагать связи между человеком и его манерой писать относятся к началу XVII века. Первая из известных книг на эту тему, принадлежащая итальянцу Камило Бальдо, была издана в 1622 году.
О русских графологах известно, начиная с конца прошлого века. По сути дела, все они занимались приспособлением к русским почеркам западного опыта. Едва ли не все толкования признаков, которые они предлагают, мы найдём и в западных руководствах; сам тип описания и оценки признаков почерка взят из западной (причём по преимуществу французской) традиции. Поэтому о русских графологах трудно говорить как о самостоятельной форме мысли и опыта.
Объяснения почерка
|
Статья / Психология / Психоанализ / Объяснения почерка
|
Назад в раздел
Самые интересные новости:
загрузка...
|
